Лучшие аудиокниги на русском языке: слушайте бесплатно на Audiobukva.com, страница 6030

Историки литературы очень любят исследовать вопросы о зависимости писателей друг от друга и о влиянии предшествующих на последующих. Мне лично эта литературоведческая традиция представляется малопродуктивной даже и с чисто научной точки зрения. То, что один писатель своим творчеством напоминает другого, очень часто объясняется не влиянием, не воздействием одного на другого, но сродством их душ, а потому и стилей. Стиль и душа неотрывно связаны друг с другом. Установление этих созвучий гораздо важнее, чем установление влияний. О том же, кто из русских писателей Зайцеву наиболее созвучен и за что им любим, он сам рассказал в своих трех монографиях о Жуковском, Тургеневе и Чехове. Написаны все три монографии по-зайцевски. Не извне, а изнутри. С интуитивным проникновением в жизненные судьбы любимых им авторов и с повышенным вниманием к религиозным темам их творчества; по отношению к Чехову это подчеркивание религиозной темы кажется на первый взгляд не вполне оправданным, но при более глубоком проникновении в зайцевское понимание Чехова, оно все же убеждает. Очень важно и ценно в этих монографических работах Зайцева и то, что жизни писателей и развитие их творчества даны на тщательно изученном и прекрасно написанном фоне русской культурной и общественной жизни. Это прежде всего относится к Тургеневу и к Жуковскому. В меньшей степени – к Чехову. Но все же и за ним стоит фон нашего времени. Считая Жуковского истоком русской поэзии, Зайцев не преувеличивает ни его художественного дара, ни числа его бесспорных творческих удач. Он лишь отмечает особенности его поэтического дарования: «легкозвонную певучесть» его голоса, «летучий сквозной строй» его стиха и «спиритуалистическую легкость» его поэзии. Восхваляет он его лишь указанием на то, что в Жуковском впервые раздались те звуки, что создали славу великого Пушкина. Жуковский, – пишет Зайцев, – русский Перуджино, через которого войдет, обгоняя и затемняя его, русский Рафаэль. Тхоржевский в «Истории русской литературы» упрекает Зайцева в том, что он в своей «мастерской книге» о Жуковском стилизует поэта под святого. Упрек этот, мне кажется, неверен уже потому, что Зайцев многократно называет Жуковского романтиком. Романтизм же, не отделимый от той или иной формы религиозности, со святостью никак не соединим. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно попытаться назвать Серафима Саровского романтиком. А кроме того, Зайцев подчеркивает, что Жуковский – «Скорее прожил жизнь около церкви, чем в церкви». «Церкви он несколько боялся, как бы стеснялся, духовенство знал мало… Его религиозность носила всегда очень личный характер»…

Нет никакой вероятности, что всё сущее будет существовать вечно. Могущественные цивилизации обратились в пыль, оставив после себя с десяток древних памятников и неясные записи. Так и мы когда-нибудь канем в небытие, и мародёры, гордо зовущие себя «археологами», будут бродить по разрушающимся городам, заросшим травой и деревьями. А может, и не будут, поскольку бродить по ядерной помойке даже в костюмах с наивысшей защитой нецелесообразно. Но человечество ищет новые горизонты. Отчаянные одиночки совершают прорывы, пытаясь приоткрыть дверь для миллионов. Так изобрели Интернет: делали для себя, а вышло – для всех. Так появились самолёт и электричество. И именно так один физик открыл проход в другой мир…

Единственный уцелевший после атомного конфликта человек прощает Христа, так и не спасшего род людской и вернувшегося на уже сожженную Землю.

Какой мальчишка не мечтает хотя бы на денёк стать новым Робинзоном Крузо! Очутиться на необитаемом острове, подальше от надоедливых родителей и скучных уроков… Но приключения приключениями, а каково это взаправду — остаться в Одиночестве на безлюдном клочке земли без еды, воды, огня и крыши над головой? Не по своей воле, а по прихоти судьбы четырнадцатилетнему Саше Барашу придётся узнать ответ на этот вопрос на собственном опыте — оказавшись за бортом во время сильной бури, мальчик попадает на затерянный в Тихом океане остров. Там ему предстоит пройти первое в жизни серьёзное испытание, научиться стойкости и мужеству и понять, «что самое главное для человека на земле».

Тигры и слоны — как ни теснит их человек, но и по сей день они остаются хозяевами дремучих лесов. От заснеженного Уссурийского края до берегов Индийского океана прекрасные свирепые хищники держали в страхе людей и зверей. Многие смельчаки, о которых идет речь в этой книге, вступали с ними в борьбу, но не всем доставалась победа… А слоны — эти верные и мудрые помощники человека? Раз в год они обрывают привязь и уходят в глубину джунглей, где, не видимые никому, пляшут до утра, чтобы с рассветом вернуться к людям. Для среднего школьного возраста.

Молодая писательница Мэнли Николс с мужем и маленькой дочерью проводят лето на Атлантическом побережье, в старинном особняке Ремембе-хаус, история которого таит немало секретов. Пережив психологический шок после потери трехлетнего сына, Мэнли до сих пор страдает от ночных кошмаров и поэтому боится рассказать мужу о странных событиях, происходящих в доме во время его отсутствия. По ночам кто-то невидимый укрывает малютку Ханну одеяльцем и качает её колыбельку, а сама Мэнли слышит детский плач и грохот поезда, совсем как во время той аварии, когда погиб се сын. Странное поведение Мэнли наталкивает Адама на мысль, что его жена постепенно сходит с ума. Да и сама Мэнли начинает сомневаться в собственном рассудке.

Номинант на Букеровскую премию 1989 года. «Улики», роман одного из ярких представителей современной ирландской литературы Джона Бэнвилла, рождается в результате глубокого осмысления и развития лучших традиций европейской исповедальной и философской прозы. Преступление главного героя рассматривается автором как тупик в эволюции эгоцентрического сознания личности, а наказание убийцы заключается в трагической переоценке собственного духовного опыта. Книга прочитывается как исповедь мятущегося интеллекта и подводит своеобразный итог его самоидентификации на исходе XX века. Для всех интересующихся современной зарубежной прозой.

Драматические моменты в судьбе великого математика и астронома Иоганна Кеплера предстают на фоне суровой и жестокой действительности семнадцатого века, где царят суеверие, религиозная нетерпимость и тирания императоров. Гениальный ученый, рассчитавший орбиты планет Солнечной системы, вынужден спасать свою мать от сожжения на костре, терпеть унижения и нужду, мучится от семейных неурядиц…