Аудиокниги в Исполнении "Абдуллаев Джахангир": Очарование Слов и Искусства Голоса, страница 56

Тема театральной жизни, вернее, театрального закулисья, ее комичность, в произведениях Чехова меня как-то особенно волнует и трогает. Отражена эта тема в десятках чеховских рассказах, например, «Антрепренёр под диваном», разумеется, «Барон», «Средство от запоя», «Два скандала», «Жены артистов», даже «Сапоги» и «Драма» (рассказ «Драма» у меня звучит как «Драма, или участь графоманки»), а также еще несколько рассказов, которые я еще не разместил в виде аудиокниг, а именно, «Он и она», «Месть» и «Трагик».

Поговорим о Бароне, вернее о театральном суфлере по прозвищу Барон… Ха-ха-ха, надо же Барон!

Этот самый Барон стар и неказист: «Его шея дает с позвоночником тупой угол, который скоро станет прямым. У него большая угловатая голова, кислые глаза, нос шишкой и лиловатый подбородок. По всему лицу его разлита слабая синюха, вероятно, потому, что спирт стоит в том шкафу, который редко запирается бутафором. Впрочем, кроме казенного спирта, Барон употребляет иногда и шампанское, которое можно найти очень часто в уборных, на донышках бутылок и стаканов. Его щеки и мешочки под глазами висят и дрожат, как тряпочки, повешенные для просушки». Ха-ха-ха, ай да Чехов, ай да с**** сын, как же комично он описывает старых дурней, что, как говорится, ржу-не-могу! Если бы не чеховские описания внешности людей, да вся комичность ситуаций, вряд ли бы его можно было бы читать! Далее: «На лысине зеленоватый налет от зеленой подкладки ушастой меховой шапки, которую Барон, когда не носит на голове, вешает на испортившийся газовый рожок за третьей кулисой. Голос его дребезжит, как треснувшая кастрюля». Офигеть, как Чехов описал голос Барона — «дребезжит, как треснувшая кастрюля»! Хе-хе!

Мысленно я спрашиваю Антона Палыча: «Любите ли вы театр?» и слышу в ответ: «Люблю ли я театр?! Нет, я не люблю театр… я его обожаю! Обожаю запах кулис, пудры, помады и духов, очарование инженю и коварство примадонн, глупость трагиков и наивность комиков, лукавство простаков и хамство героев- любовников, тупость суфлеров и жадность антрепренеров, обаяние комических старух и прелесть травести… все их вредные и милые привычки, шалости и вечную игру. Нет, я не люблю театр, я его обожаю!..»

Ну, а сейчас, желаю тебе, мой дорогой слушатель, который также, как и я, неравнодушен к чеховским рассказам, приятного и веселого прослушивания рассказа «Барон»! Ха-ха-ха...

Впервые — «Сверчок», 1886, № 1, 8 января (ценз. разр. 7 января), стр. 3 и 6. Подпись: А. Чехонте. При жизни Чехова рассказ был переведен на словацкий язык.

Да. Я хожу по проспектам, сижу в чайханах, захожу в коворкинги и кофейни, смотрю в окна небоскрёбов, отражающих пыль, и всюду думаю одно и то же: Боже, какая жара! Какая безысходная жара! И какая, между прочим, скука… Днём я размышляю о судьбах Средней Азии и человечества, а вечером стою у «Пойтахта» с пластиковым стаканчиком лимонада и чувствую, что мне всё равно. Мне скучно даже скучать. Меня спрашивают: «Чем занимаешься?» Я отвечаю — «живу», но это, кажется, уже не профессия. Я философствую, но философия моя липкая, как узбекская халва в июле. Я читаю Хайдеггера, не понимая ни слова, зато чувствую себя человеком глубоко мыслящим. А когда совсем грустно — открываю TikTok, там тоже мыслители, только в движении. Я знаю всё и ничего: не помню, кто построил Ташкент-Сити, не знаю, сколько там этажей, кто мэр города, и сколько людей ежедневно фотографируют одно и то же здание. Я не знаю, почему в тени не прохладно, и почему, когда включают фонтаны, становится ещё жарче. Но зато я знаю, где делают лучший самаркандский плов и в каком кафе вайфай держит дольше всех — ведь, в конце концов, это и есть подлинное знание XXI века. Иногда я думаю: всё ли это не сон? Ведь всё в Ташкенте похоже на сновидение: люди бегут, машины сигналят, солнце не садится даже ночью, просто уходит на перекур. Я хотел бы быть деятелем, но во мне слишком много сомнения: идти в политику? в блогинг? в поэты? или, может быть, в бариста? Я боюсь ответственности и одновременно тоскую по смыслу. И когда кто-нибудь говорит о великом возрождении Востока, я киваю, делая умное лицо, и тихо шепчу: «Передать в комиссию…» Меня зовут Гамлет, я ташкентский. Не принц, не мыслитель, не реформатор, просто человек, уставший от жары и мысли, что смысл где-то рядом — за следующим перекрёстком, где снова пробка и продавец арбузов спорит с гаишником. Мне остаётся одно — ирония. Она спасает от пафоса, как тень — от солнца. Так и живу, между пыльной бессмертностью и липким абсурдом, глядя в зеркало кондиционера и думая: быть или не быть? Хотя в такую жару, честно говоря, лучше — не быть.